Дмитрий Багрич о тексте, литературе и пистолете Макарова

Дмитрий Багрич

Слышал про журнал «Флаги»?

Эдуард Якушов

Да, я знаю «Флаги».

Д.Б.

Вот, короче. Главный редактор Миша Бордуновский, Вова Кошелев. И мы с ними, тогда познакомились, в 23 году. Они друзья Максимам Плакина (прим. ред.) были. Разобщались и потом они познакомили меня с Максимом. И вот мы года два где-то прям очень близко общались, пока Миша с Вовой не уехали в Грузию, «Флаги» закрылись. А Максим закончил Литературный институт, на него напала депрессия, и он уехал в Череповец.

Э.Я.

На свою родину, получается.

Д.Б.

Да, но он планирует вернуться. Я ему хотел концерт сделать в Калининграде. Мы хотели в тур поехать типа: Питер, Москва, Калининград. Точнее, Москва, Питер, Калининград. Вот, но я не нашел денег на это. Ну и то, что у него депра была. Но, блин, как только у меня появятся свободные деньги, я обязательно это сделаю. Максона надо в Калининград свозить — на родину Бабангиды.

Э.Я.

Да ты мне вообще сказки какие-то рассказываешь, если честно.

А так, я же рассказывал про эту серию портретов, да? Я размышлял про поэтов, мне ваша каста, так скажем, она мне особо интересна, потому что, я как художник, я, в принципе, понимаю, как мышление строится у автора над визуальным проектом, даже если он с разными медиумами работает. У поэтов всё это намного сложнее, как будто ты как в тумане идёшь, и свою жизнь на амбразуру реальности кидаешь.

Д.Б.

Если честно, мне кажется, неправильно будет сказать литературное, но, текстовое искусство, оно включает в себя многое. То есть, текст, если рассматривать его как систему символов, то, я не хочу принизить другие виды искусства, те же самые, грубо говоря, фотография или изобразительное искусство — это же тоже набор символов. И это тоже текст. То есть поэзия, она существует, как, очевидно, форма. И поэзия может существовать без формы. Поэзия — это же, ***, образ жизни. Это как Мандельштам писал о том, что он чувствует ("Silentium"). Сначала есть какая-то ритмика, музыка, ты ее слышишь. Ты чувствуешь стих до того, как он был рожден. До того, как ты его напишешь, ты его чувствуешь.

Я думаю даже можно не писать стихи, но быть поэтом. Видишь, ты же не знаешь, сколько ненаписанных стихов великих людей, которые не стали поэтами, которые никогда не притрагивались к тексту. Но они потенциально могли бы это сделать. Но они этого не делали. За всю жизнь только один текст написать. Хороший. Гениальный. Как самый очевидный пример, Грибоедов, например, да? Человек-дипломат, вообще с литературой связан мало. Просто дипломат. А написал «Горе от ума» и всё. Ну практически, одна из немногих его пьес.

Э.Я.

Поэзия сейчас как форма искусства уже выглядит устаревшей из-за того, что она, допустим, только читается, либо только ты слушаешь произведения на выступлениях. Последователи поэзии — это музыка, которая проиллюстрирована клипами. Как итог получается и визуальное искусство, и аудиальное искусство, и поэзия. Более полная форма. И мне интересно каково это быть поэтом сейчас, который пишет преимущественно стихи.

Автору найти что-то новое, точнее написать что-то новое, это же вообще очень сложно. Особенно, когда сейчас, допустим, нейронки. Напиши в стиле какого-нибудь поэта или напиши поэму на этот сюжет.

Д.Б.

Ну у них всё равно это не получается. Но, наверное, вопрос времени.

Э.Я.

То, что некоторые люди всё равно пишут хуже, чем имитация какого-нибудь стиля нейронкой. Вот в чём проблема.

Д.Б.

Слушай, вот ты говоришь, что устаревшая форма, да, но мне кажется стал выше порог вхождения в литературу. То есть аудитория заметно стала меньше, но стала меньше только потому, что сложнее стало читать литературу. Ну, и поэзию в том числе. Вот, я думаю так. Потому что до стихов теперь нужно дойти — до хороших. Сходу ты не найдешь современных хороших авторов, потому что они спрятаны, их надо искать.

Э.Я.

Чья проблема?

Д.Б.

Слушай, наша. Общая. Да вряд ли это даже проблема. Ну это просто факт. От этого ни хорошо, ни плохо. Были бы авторы хорошие популярны и много бы зарабатывали. И, может быть, кто-то из них перестал бы писать. Не знаю. Всё так, как оно должно быть.

У меня есть современный автор, которым я восхищаюсь. Один из. По крайней мере, которого уважаю. Хотя, возможно, поэзия мне его не очень близка. Это мой мастер по литературному творчеству в институте. Ему 50 с чем-то лет, и он всю жизнь пишет стихи, и он намеренно, учитывая, что занятие не приносит ему много денег, выпускает сборник за сборником. Кажется, 10-15 сборников за всю жизнь, и, несмотря ни на что, он продолжает это делать. Он где-то преподавал, где-то он редактор в какой-то газете, зарабатывает, живет в Чертаново. Но всё, что он делает, он пишет, только пишет. В этом какая-то есть прелесть. Он какой-то свой крест несёт. Почему? Потому что он не может не писать. Вот он и пишет.

Очевидно, что автор рождается, чтобы родить два-три великих, хороших стихотворения за всю жизнь. А всё остальное время он готовится к тому, чтобы их создать.

<…>

Д.Б.

Каждый стих надо писать, как последний. То есть обычно, когда пишешь, ты уверен, что это твой лучший стих. Иначе зачем его писать? Я, кстати, недавно смог объяснить себе, зачем я пишу стих, что мною мотивирует.

Мне кажется, я пришел к хорошему выводу. Во-первых, я обратил внимание, что я пишу стихи в основном с похмелья. Я на***рюсь, утром просыпаюсь и пишу. Почему так? Очевидно, это дофаминовая яма. Ты утром просыпаешься, тебе ***во. А если ты ещё какую-нибудь ***ню сделал накануне, может быть, кого-то обидел или поступил неправильно. И ты пытаешься оправдать своё существование. А если стихотворение ещё и понравится, то вся эта суета проходит.

Э.Я.

Чистилище.

Д.Б.

Да, то есть ты думаешь: «Ну да, ты там мудак, но вот ты написал стихотворение и вроде как все не зря. И, вроде как, ты имеешь право жить, писать и так далее.»

Э.Я.

Писать стихотворение для того, чтобы иметь право жить. А у тебя большая цена твоего произведения.

Д.Б.

Я вспомнил, что действительно все плюс-минус нормальные вещи, которые я писал, они все были с похмелья. Это, наверное, довольно странно.

Э.Я.

Почему странно? Это аутентично. Допустим «Бутер Бродский» и «Чудовище погубившее мир», они все были написаны, когда Куромушка ушла от Славы.

<…>

Так, ну мне ракурс в принципе нравится. На счёт положение твоей руки я точно хочу, чтобы она была у тебя ближе к лицу.

У тебя в основном здесь взгляд снизу. Было бы классно, чтобы он у тебя был куда-то устремлен, не обязательно чтобы на меня. То есть это не значит, что ты должен все время туда смотреть, ты можешь в сотике спокойно тоже сидеть.

Но вот, допустим, у тебя сейчас взгляд, как будто у тебя разрушен мир.

Д.Б.

Скажи как.

Э.Я.

Нет, здесь это немного не тот вопрос.

Сейчас попробую сформулировать… Я покамест мало знаком с твоей поэзией. У тебя есть сборник, который можно просто взять и почитать? Я видел, у тебя только одна публикация в "Авандраге", да?

Д.Б.

Да.

Э.Я.

Почему ты больше не публикуешься?

Д.Б.

Ну, в своем журнале, как обычно, не публикуются. Моветон.

Э.Я.

А публикуешься в каких-нибудь?

Д.Б.

Не, я решил, что... Пока не готов. Просто я пока не хочу. Надо порасти ещё.

Э.Я.

Это абсолютно разумно.

Д.Б.

Есть вот два типа авторов, Тютчев и Фет. Тютчев, например, жил заграницей, служил дипломатом, писал какие-то стихи, но, публиковал там каждый сотый стих. Он очень избирательно подходил к своему творчеству. А вот был Фет, который просто ***шил. Написал — сразу выпустил, так, бам-бам-бам.

И, блин, я не могу это перебороть. Я понимаю, что, наверное, это неправильно и не надо стесняться, своих менее удачных работ. Но у меня всё равно не получается.

<…>

Ты знаешь Тимофея Кокоулина?

Э.Я.

Слышал о нём на одном из выступлений

Д.Б.

На самом деле это один из сильнейших поэтов в Калининграде. Да, он редактор «Авандрага», в том числе. Но, он сейчас в армии. Артур и Тимофей в армии сейчас. А Артура знаешь?

Э.Я.

Кто-то Кто-тович?

Д.Б.

Да-да. Он безбашенные вещи делал здесь, в Калининграде. Он со сцены хотел прыгать. Вот это поэт, да, он такой. Переживали за него даже. Вот он выступал еще когда ему не было 18, нас организаторы потом просили не приглашать его больше в "Катарсис".

Мне кажется, мы когда только начинали, мы пацанов: и Артура Кто-то Кто-Ктотовича, и Льва Лоцмана, вдохновили вообще на весь этот движ. Это был 22 год, в Калининграде ни*** не было. Проект "Голоса" был какой-то, был проект еще... какая-то ***ня, вот. И мы вот с Асей Шелыгиной — может быть знаешь Асю? Мы с ней начинали, с ней на филфлаке БФУ учились вместе, мы были однокурсниками. И мы очень вдохновились короче авангардом.

Мы прям жили, изучали. Это был первый-второй курс филфака. Ты только приступаешь к поэзии, начинаешь ее изучать, и нас просто ***нуло вот это. И мы решили делать проект «Авандраг». Поэтические вечера. И мы прямо стрельнули в Калининграде в тот момент. Первый вечер мы собрали человек 100. В среднем 80, но у нас пик 100 был, наверное, в Калининграде.

Э.Я.

Обществу это надо было.

Д.Б.

Да, общество требовало. Мы выигрывали, в том, что мы не делали как все прочие тусовки, типа «Свои чужие», «Поэтическая бойня» — это всё поэты для поэтов. Где приходят поэты и слушают друг друга.

А мы были, во-первых, не из поэтической тусовки. Я хоть и занимался литературой, но я больше в хип-хопе был. Бабангида, Слава КПСС — вот я на этом уровне поэзии. Я вообще был не в тусовке. Я пошел специально на «Свои чужие», чтобы посмотреть, какие авторы хорошие есть в Калининграде, позвать их, пригласить выступить. Мы там с Тимофеем познакомились, с Виталием Савровым, еще с Костей Хабазней. Вот это их проект.

Мы взяли хороших поэтов оттуда и позвали аудиторию студентов и тусовщиков. Просто каких-нибудь гламур там, в том смысле, что девочки красивые приходили, покупали билеты и это был кайф, они в шоке сидели. И там, прикинь, Артур кричит с балкона в Катарсисе: «Идите на***!». Или у нас перформанс был, где поэт вышел в костюме с завязанными глазами и с заклеенным ртом и просто мычал несколько минут в микрофон. И все в шоке, что это такое, мы за это деньги заплатили. И это было удивительно, я горжусь этим этапом, что мы вдохновили людей на поэзию. И потом мы провели полтора года концертов, потом я уехал в Москву, а потом журнал.

Э.Я.

Ты думаешь это все закончится? Что всё на сужение идет?

Д.Б.

Я не знаю. Последний нормальный концерт был в Москве. Самый большой. В Калининграде уже давно не было. В Калининграде последний был перед тем, как я уходил в армию весной. Два года назад с Тимофеем Кокоулиным мы собрались в маленьком баре, в Баре Советов. На нас пришло очень много людей и это крайний раз был, когда мы что-то такое большое собрали. Наверное, это все-таки наша ошибка, что мы как бы уже не держим руку на пульсе, расслабились. Сейчас журнал, уже другой уровень, но не знаю, нет такого запала. А сейчас ещё у всех учёба, работа и оно накладывается друг на друга. В общем грустно, но я думаю всё ещё впереди, надо стремиться к развитию поэзии.

Э.Я.

Новый проект хотел бы завести? Чтобы с новыми силами, с новым запалом?

Д.Б.

Не знаю. Скорее нет, наверное. У меня есть мечта только если — это объединение, с которым можно вернуть вайбы начала двадцатого века поэзии, когда она была популярна и когда она была такая авангардная, интересная массовому слушателю. Опять же, людям не из поэтической тусовки. Чтобы люди приходили, за это платили деньги, чтобы авторы получали за это деньги. Чтобы это удивляло, чтобы это было хорошо. Потому что пока аудитория поэзии очень маленькая.

Э.Я.

В Калининграде?

Д.Б.

В Калининграде, тем более. В Москве тоже. В Калининграде её почти нет. Раньше как-то было проще собрать людей. Оно само получилось. Мы не стремились к массовости. Раньше было на вдохновении, а сейчас просто потому что надо. Мы, знаешь, заморачивались над каждым постом в "Авандраге". В группе ВК мы каждого автора представляли, каждому автору какой-то прикол писали.

<…>

Э.Я.

Так, я могу тебя посадить, чтобы я вошёл в процесс и мы дальше разговаривали? Я подумал сейчас, что одно дело тебе нарисовать такой стеклянный пустой взгляд устремленный вниз, а другое дело взгляд немного вверх и больше света и надежды в него добавить.

Как ты сейчас себя чувствуешь и свою поэзию?

(ДБ садится в итоговую позу, как на портрете)

Э.Я.

Это ты словно у Пикассо «Любительница абсента».

Д.Б.

А я любительница текилы. А можем так назвать картину? «Любительница текилы». И в скобках «(русский поэт Д. Багрич». Ну, русский поэт, конечно, громко... Но всё же!

Э.Я.

Облокотись ещё о кулак. А то пальцы неудачно освещены. И давайте тебе какую-нибудь точку выберем на стене, куда ты будешь смотреть весь сеанс. Посмотри на работу, а нет, слишком высоко.

Прическа у тебя так отдаленно Ван Гога напоминает. Без уха нарисую тебя, словно отрезано. Ещё такие красные щёчки. Мне нравится, что серые обои играют хорошо с серой кофтой твоей, ещё золотые часики выглядывают из неё. Оставлю намёк на твой статус главреда. Уважаемый человек!

Д.Б.

Слушай, а ты не изменяешь реальность?

Э.Я.

Чуть-чуть, разве что стилизую. Мне в данном случае, в данной серии, нравится, задокументировать то, что на самом деле происходит. И передать, знаешь, это более чувствительно. Нежели там кем-нибудь изобразительным приемом дополнительным а-ля деконструкция и проч.

Люди ещё себя видят по-другому немного. Я стараюсь максимально правдиво показать, даже если у тебя есть изъяны, я их выставлю и сделаю фишкой. Потому что я больше за естественность, я больше за, знаешь, не построение образа типа инстаграммного, или то, что на аватарку ставят, нет. Я за настоящие образы.

<…>

Э.Я.

Сейчас будет важный вопрос,

можешь о нём подумать на фоне.

С каким предметом ты себя ассоциируешь?

Вдаваясь, знаешь, в суть предмета, деконструируя, интерпретируя и медитируя насчёт него.

И да, я буду записывать, если ты не против. Это же интервью всё-таки. Буду использовать это, скорее всего, в текстовом формате, уже непосредственно в экспликации на выставке. Или может ещё где-то.

Д.Б.

Я так подумал, может я айфон? Ну, хотя... Просто для меня айфон — это как символ времени, символ всего поколения. Мне просто нравится цепляться за какие-то актуальные слова, которые содержат нынешний мир. Мне кажется, это важно.

Вот, например, есть слово года. Здорово, когда в следующем году словом года становится какое-то новое слово.

Э.Я.

А ты прям следишь за ними? Уже новыми словами. За словом года, допустим.

Д.Б.

Не то что я слежу, но как-то случайно получается. Но обычно их публикуют издания, и мне это довольно интересно. Давай сейчас посмотри слово 25-го. Вот в Институте русского языка слово года: «Зумер». В 24-ом году «Вайб», 23-ем — «Нейросеть». Из кандидатов было «выгорание», «зумер», «имба», «лимб», «подсветить», «фронт», «проявленность», «пу-пу-пу», «рэдфлаг» и «сигма». Интересно какое в мире. В мире почему-то стало словом от Кембриджского словаря — это «Парасоциальный».

Э.Я.

Это что значит?

Д.Б.

Чувство связи с медиаперсонажами или ИИ. Дальше слово «Слоп» — низкокачественный контент. часто сгенерированный и типа мусор. По мнению Оксфорда: «Рейдж Байт».

«Читай город», выдвинул слово «Тревожность». По мнению Института Пушкина — это слово «Победа». Невероятно.

<…>

Д.Б.

У Брюсова есть поэма. Моностих. «О закрой свои бледные ноги». Поэма. Ну вот, в одну строчку просто.

Э.Я.

Ааа.

Д.Б.

Да.

О закрой свои бледные ноги.

Э.Я.

И как её понимать?

Д.Б.

Да, слушай, как хочешь, так и понимай. К авангарду это не совсем применимо, потому что всё-таки важен именно жест. Это отличная идея. Такой предвестник концептуализма. Но это авангард. Ты чувствуешь эту, как бы, какую-то музыкальную идею. Мне нравится слово «вайб», оно здесь хорошо подходит.

Э.Я.

Да, абсолютно.

<…>

Д.Б.

Блин, да весело было тогда. Это вот Максон выступает. Это Вова там. Круто было. Сейчас двое в Грузии, один в Череповце.

Миша вообще великий чел. Он, если я не ошибаюсь, выиграл премию «Лицей» в 21-м году. Литературная премия, была, кажется, самой авторитетной в России для молодых авторов. Из заслуг ещё он основал «Флаги», которые взяли премию Андрея Белого в 23-м году. Он открыл магазин книжный на Тверской, в электротеатре Станиславского. У него издательство «Сояпресс», «Горгулья» там под-издательство. А сам он немного публикуется вообще, хотя он очень талантливый. Сейчас он активно как менеджер, управленец развивается. Ему для старта было важно показать, что он шарит за поэзию. При чём, я думаю, взять этот «Лицей» ему ничего не стоило. И всё, дальше, занимается своими делами. Он великий человек.

<…>

Д.Б.

Я подумал, что я пистолет Макарова. Это вот как-то всплыло.. Я не знаю, ты когда-нибудь держал пистолет в руке? Да? Ну, ***, я как бы не сторонник эзотерики там, но у определённых вещей есть как бы свой какой-то вайб определённый, какая-то, мелодика, мелодия, да, ты чувствуешь, ну какая-то, ***, метафизика, я не знаю, как это объяснить.

И вообще у оружия всегда очень тяжёлые такие ощущения. Я в армии обратил на это внимание, вот боевой автомат очень тяжело держать. Ну, не то чтобы он тяжёлый, а просто он на тебя давит очень сильно, ты прямо его чувствуешь. Он не живой, но у него энергетика какая-то тяжёлая. Но мне не близки эти вещи, но как бы такое чувствуется.

<...>

И мне нравится больше вайб пистолета Макарова, короче. Именно Макарова. Просто я только его держал в руках настоящий.

При чём я, как любой здоровый человек, там, против войны, против убийства человека, но... Вот есть же трагедия в жизни, правильно? Трагедия заключается в том, чтобы идти против каких-то определённых вещей. И в данном случае, мне кажется, трагедия нашей жизни в том, что мы должны совершать определённые поступки против наших убеждений. Например, ты против войны, но ты вынужден как бы убить человека, да, потому что... Ну вот просто почему-то у меня это ассоциируется с Чечнёй, я не знаю, там молодые ребята просто случайно попадали на срочную службу и уезжали на войну.

Он не хотел никогда в жизни, он не хотел становиться убийцей, но он случайно им стал там, убил. Вот эта трагедия, это определённый крест, который ему выпал и он его несёт. С этой точки зрения есть определённая, наверное, красота в оружении. И нет же условно хорошего или плохого, но вещь, которая сильная, например, оружие, оно обладает самой мощной силой, да, оно может убить. Вообще всё может, но оружие очень просто убивает. В этом есть своя определённая красота. У всего великого большого есть красота. 

Вот. Короче, такая ***ня.

Э.Я.

Трагедия, короче, пистолета Макарова.

Д.Б.

Это серьёзно. Надо запомнить, хорошее название. Значит, трагедия пистолета Макарова. Ну, тогда подумают: «Беллетристика». 

Э.Я.

Да и пошли нахер!

Д.Б.

Не, ну да. Ну просто прикинь обложку, и встречаешь книгу «Трагедия пистолета Макарова».

Ж.К.

Как будто Донцова написала!

Э.Я. Д.Б.

Да-да-да.

Э.Я.

Это хороший ответ.

Д.Б.

Всё, принимается? Спасибо большое.

Э.Я.

Тебе спасибо.